Александр Прохоров: «Русская модель управления никуда не исчезла» Часть 1

Александр Прохоров, кандидат экономических наук, автор книги «Русская модель управления», доцент департамента стратегического и международного менеджмента Высшей школы бизнеса НИУ ВШЭ в интервью рассказал, почему ключевые особенности российской управленческой культуры сохраняются столетиями, как они проявляются у современных студентов и какие преимущества помогают России бороться за лидерство в целом ряде направлений.

Александр Петрович, сколько времени прошло с момента появления идеи и выхода первой книги? Что-то изменилось в Ваших подходах с первого издания?

Если считать от возникновения самой концепции, то речь идет об очень большом промежутке времени. По сути, я писал эту книгу семнадцать лет — правда, сначала исключительно у себя в голове. Я не знал тогда, что когда-нибудь это станет книгой, просто постепенно накапливались наблюдения, вопросы, размышления, отдельные идеи. Все это годами складывалось в единую картину.

К концу 1990-х годов ситуация дошла до того, что мне стало трудно нормально работать: практически вся оперативная память в голове была занята размышлениями на эту тему. Тогда я решил наконец зафиксировать накопленный материал. Несколько лет подряд я не ходил в отпуск и в итоге накопил почти три месяца, взял этот отпуск и начал надиктовывать свои мысли на диктофон. Получился огромный массив текста. Когда записи расшифровали, стало понятно, что из этого может получиться полноценная книга. 

После этого я еще около года работал над рукописью, приводя ее в порядок. С учетом первых публикаций текста в журнале «Эксперт», затем книга на русском языке в 2011 году, выход на французском языке в издательстве Le Cherche midi и англоязычная версия силами Сколково — общее количество изданий уже давно перевалило за десяток. 

А если говорить о последнем издании книги, изменилось ли что-то в вашем понимании русской модели управления? Как это отражено в тексте? 

На самом деле каждый год что-то новое происходит, но основной текст я не меняю, придерживаясь принципа: «Если работает — не трогай». Люди читают, значит, книга выполняет свою задачу. При этом материалы семинаров и лекций я постоянно обновляю: появляются новые данные, наблюдения, примеры. А возвращаться к книге и переписывать ее заново мне кажется неправильным. Работа завершена, результат существует как целостное высказывание, и должен жить своей жизнью.

Выходит, изменения в Ваших подходах не носят принципиального характера? 

Нет, в некоторых случаях изменения оказываются весьма существенными. В книге я выделяю 18 характеристик русской модели управления, которые отличают ее от других национальных моделей, и одна из них — довольно важная — за последние десятилетия заметно изменилась.

Речь об уравниловке, то есть стремлении работников одного уровня показывать равные результаты и поровну распределять блага и привилегии. Раньше усреднение было выгодно, так как передовики могли спровоцировать повышение норм выработки для всех. Однако после распада плановой экономики смысл уравниловки исчез. Последние 25 лет главный доход страны — продажа ресурсов, а не эксплуатация человеческого капитала. Нет эксплуатации — нет смысла скрывать свои возможности, так как интересы коллег больше не ущемляются. Если в стране не произойдет серьезных изменений, то через 20 лет такая важная характеристика, как уравниловка, окончательно останется в прошлом и станет предметом исторического анализа. Разумеется, нельзя исключать и обратный сценарий. Если обстоятельства переменятся, она может вновь оказаться востребованной. 

Исчезновение уравниловки запускает и другие процессы. В национальных моделях управления все элементы тесно связаны между собой: каждая характеристика влияет на остальные. Уравниловка на протяжении российской истории была одним из механизмов, запускавших масштабные социальные изменения — реформы, кризисы, революции и другие общественные потрясения. Когда она начала исчезать из повседневной жизни, исчез и один из традиционных триггеров социальных трансформаций. Поэтому сегодня складывается парадоксальная ситуация: объективная потребность в серьезных изменениях может существовать, но привычные механизмы их запуска уже не работают.

Почему, на Ваш взгляд, уравниловка была настолько важным элементом русской модели управления? Можем обратиться к историческим примерам?

Уравниловка важна потому, что ее нарушение исторически неоднократно становилось причиной масштабных социальных трансформаций.

Возьмем русское крестьянство в Средние века. Независимо от того, были ли крестьяне помещичьими, государственными, черносошными или великокняжескими, они имели право менять место жительства после окончания сельскохозяйственных работ — в Юрьев день. Однако затем, в результате законодательных изменений, завершившихся Соборным уложением середины XVII века, крестьяне были закрепощены. Возникло неравенство. До этого все крестьяне находились в сходном положении, а теперь одни получили возможность распоряжаться своей судьбой, а другие — нет. Нарушение привычного чувства равенства вызвало сильное общественное недовольство, и  уже через несколько лет началась крестьянская война под предводительством Степана Разина. Люди массово бежали на Волгу и Дон, возникали протестные движения.

После подавления восстания и проведения петровских реформ сложилась другая система: все население страны оказалось несвободным. Крестьяне были холопами помещиков, а помещики — холопами государя. И те и другие не обладали полноценными правами. Более того, крестьяне прекрасно видели, что служба дворян государству также связана с серьезными ограничениями и тяжелыми обязанностями, поэтому такая система воспринималась как относительно справедливая: все служат государю, каждый по-своему. Ситуация изменилась после издания Манифеста о вольности дворянства. Дворяне получили право не служить государству, перестали быть «государевыми холопами», приобрели новые права и свободы, а крестьяне сохранили прежнее положение. Нарушение привычного равенства вновь вызвало напряжение: многие ожидали аналогичного указа о вольности крестьянства, но его не последовало. В результате началась новая масштабная крестьянская война — восстание Емельяна Пугачева.

Еще один пример связан с крестьянской общиной. Земля находилась в коллективном владении и регулярно перераспределялась в зависимости от численности мужского населения двора. Сегодня семья могла быть бедной, завтра в ней рождалось больше сыновей и внуков, и при следующем переделе она получала больше земли. Таким образом поддерживалось равенство возможностей. Столыпинская реформа изменила этот принцип. Появилась частная собственность на землю, регулярные переделы прекратились. Богатые хозяйства начали богатеть, бедные — беднеть, многовековое представление о справедливом равенстве оказалось разрушено. Массовое недовольство накапливалось, а Первая мировая война дополнительно усилила напряжение. Результатом стали революция, гражданская война и сопровождавшие их социальные потрясения.

Похожий механизм можно наблюдать и в конце советского периода. Коммунистическая идеология воспитывала людей в убеждении, что все граждане равны. Однако в годы перестройки все больше обсуждались привилегии партийно-хозяйственной номенклатуры: специальные пайки, жилье, система распределения благ. По современным меркам это неравенство может показаться незначительным, но для советского общества оно воспринималось крайне болезненно. В конечном итоге накопившееся недовольство стало одним из факторов распада СССР.

Нарушение принципа уравнительности в российской истории неоднократно становилось триггером серьезных социальных преобразований. А вот в последние десятилетия ситуация изменилась. Уравниловка исторически выполняла защитную функцию, это был механизм коллективной защиты населения от чрезмерной эксплуатации. Почему рабочие не позволяли кому-то в бригаде значительно перевыполнять норму? Потому что после этого нормировщик мог снизить расценки для всех. Почему крестьянская община не поощряла слишком высокие урожаи у отдельных хозяйств? Потому что помещик или государство могли увеличить повинности и налоги для всей деревни. Аналогичные механизмы действовали и в других сферах плановой экономики. Сегодня уже выросло полтора поколения людей, которым такая защита просто не нужна. Одиннадцать лет школы, затем несколько лет университета — человек входит во взрослую жизнь, не сталкиваясь с той формой эксплуатации, против которой исторически была направлена уравниловка. Ему нет необходимости скрывать свои способности или сознательно ограничивать свои достижения. Поэтому уравниловка постепенно уходит из нашей жизни. Вместе с ней исчезает и традиционный механизм запуска масштабных социальных трансформаций.

Изменилось ли что-то в том парадоксе русской модели управления, о котором Вы пишете в книге, — в сочетании неэффективности и высокой результативности? 

Это слишком фундаментальная характеристика, формировавшаяся на протяжении примерно пяти столетий. Она лежит в основе всей модели управления, поэтому изменить ее крайне сложно. Не думаю, что в обозримом будущем здесь произойдут принципиальные перемены.

Чтобы понять происхождение этого парадокса, нужно обратиться к самому понятию эффективности. В западноевропейской традиции эффективность прежде всего понимается как степень рационального использования ресурсов. Такое понимание сложилось исторически, поскольку в Европе важнейший ресурс — земля — был ограничен. В России ситуация была иной. На протяжении столетий крестьянин мог использовать столько земли, сколько был способен обработать. Ограничением была не сама земля, а труд, необходимый для освоения новых участков: вырубки леса, расчистки территории, подготовки ее к обработке. Земля как ресурс практически не воспринималась как дефицитная. В результате сформировалась управленческая культура, в которой главным считался не расход ресурсов, а достижение результата. Ради выживания можно было потратить сколько угодно сил и средств, если это помогало добиться необходимого эффекта, и этот принцип постепенно стал одной из основ российской модели управления.

Когда в той или иной сфере ресурсы начинают ограничиваться, система стремится переключиться на деятельность, где подобных ограничений меньше. Поэтому наиболее заметные достижения России часто связаны именно с теми областями, где можно использовать относительно избыточные ресурсы. В сельском хозяйстве это проявлялось через освоение новых земель и переселенческое движение, в промышленности — через использование природных богатств. Россия обладает крупнейшей территорией в мире, а полезные ископаемые в среднем распределены по площади достаточно равномерно. Поэтому на душу населения страна объективно располагает очень значительными природными ресурсами. Это создает естественные преимущества для отраслей, основанных на их использовании: добыче полезных ископаемых, использовании лесных и водных ресурсов и так далее. В других сферах нужного результата обычно достигают, привлекая больше человеческих ресурсов. 

Хороший пример — советская и российская дирижерская школа, которая до сих пор пользуется высоким авторитетом во всем мире. Ее успех во многом основан на совершенно ином отношении к репетиционному времени. Когда советские дирижеры начинали работать с зарубежными оркестрами, они сталкивались с непривычной ситуацией: по окончании оплаченного времени репетиция заканчивалась, музыканты уходили, и задержать их было невозможно, а в советской практике все было иначе. Оркестр мог репетировать столько, сколько считал необходимым дирижер, пока не добивался нужного звучания. С точки зрения затрат времени такая система, вероятно, значительно менее эффективна. Однако в искусстве действует особая логика: можно ограничиться несколькими репетициями и получить качественное, но обычное исполнение, а можно потратить в несколько раз больше времени и создать интерпретацию мирового уровня, которая будет востребована далеко за пределами одной страны. Именно поэтому советские оркестры и оперные театры добивались столь заметных результатов. Расход ресурсов был огромным, но итоговый эффект окупал эти затраты благодаря возможности многократного воспроизведения и широкого распространения результата.

Схожий принцип действует и в других областях — например, в разработке программного обеспечения, в науке, в спорте. Там, где можно дополнительно вкладывать время, знания и усилия ради уникального результата, российская модель нередко оказывается весьма успешной. Совсем иначе складывается ситуация в отраслях, где эффективность напрямую определяется затратами ресурсов на единицу продукции и где товар конкурирует с аналогами на мировом рынке. Здесь российские производители часто оказываются в менее выгодном положении. Причина проста: для достижения сопоставимого результата приходится расходовать больше ресурсов.

Поэтому наиболее естественными для российской модели оказываются те виды деятельности, где ценность создается не конвейерным производством, а уникальным результатом. В таких областях вопрос обычно звучит не «сколько ресурсов потрачено», а «достигнут ли необходимый результат». И если для этого требуется больше времени, больше усилий или больше человеческих ресурсов, система готова их предоставить.

Но может ли вся национальная экономика и социальная инфраструктура существовать за счет таких «штучных», уникальных результатов? 

Нет конечно, на одних выдающихся «штучных» достижениях экономика существовать не может. Если страна остается закрытой от мира и пытается самостоятельно воспроизводить весь спектр современных технологий, она неизбежно будет производить примерно то же самое, что и мировой рынок, но дороже и хуже. В действительности любая страна в такой ситуации окажется менее эффективной, чем глобальная система разделения труда. Поэтому с экономической точки зрения гораздо выгоднее быть максимально открытыми миру и следовать принципу сравнительных преимуществ, сформулированному еще Дэвидом Рикардо лвести лет назад: заниматься прежде всего тем, что получается лучше других.

Для России такой сферой традиционно оказывается не конвейерное производство, а проектная деятельность. Именно проектная работа во многом соответствует особенностям нашей управленческой культуры.

За годы работы Вы наблюдали несколько поколений российских управленцев. Изменились ли их подходы или они по-прежнему воспроизводят характерные черты национальной модели управления? 

Как говорил Ленин, нельзя жить в обществе и быть свободным от общества. Все мы выросли в одной стране и в одной культурной среде, поэтому базовые поведенческие паттерны сохраняются. Я бы сказал, что российские управленцы по-прежнему опираются на те особенности русской модели управления, о которых я говорю в своей книге. Другое дело, что проявляются они по-разному в зависимости от состояния самой системы.