Александр Прохоров: «Русская модель управления никуда не исчезла» Часть 2

В первой части интервью обсудили концепцию русской модели управления, а также ключевые особенности российской управленческой культуры, которые сохраняются столетиями.

Русская модель управления исторически развивается циклически. Она периодически переходит от стабильного, относительно застойного состояния к нестабильному, кризисному или даже аварийному режиму функционирования. И именно в периоды нестабильности ее характерные черты становятся особенно заметными. В такие моменты наибольшего успеха добиваются управленцы, способные быстро переключиться на иной режим работы — условно говоря, включить второй жесткий диск, на котором записана программа действий для кризисной ситуации. Мне довелось наблюдать оба типа переходов: сначала от стабильного периода к нестабильному (в горбачевскую перестройку и «лихие 90-е»), а затем обратный процесс, начавшийся уже в 2000-е годы. 

Советские управленцы, как правило, имели инженерное образование. Они лучше понимали продукт, технологию и производственный процесс; это были руководители, ориентированные на устойчивую и предсказуемую работу системы. Они отличались определенным консерватизмом и были наиболее эффективны в стабильных условиях. В 1990-е годы им на смену пришла другая волна руководителей. Многие из них не имели инженерной подготовки, хуже знали специфику отрасли и технологии, но зато легче осваивали новое, быстрее отказывались от устаревших практик, были более гибкими и адаптивными. Именно такие качества оказались востребованы в условиях стремительных перемен. Затем, начиная с 2000-х годов, вновь усилился спрос на управленцев, ориентированных на стабильность, системность и долгосрочное развитие. Начался своеобразный возврат к более устойчивому стилю управления.

На мой взгляд, это естественная смена поколений внутри одной и той же управленческой традиции. Хорошо видно, что речь идет об одном народе, одной профессиональной среде, одной культуре управления. Различия между поколениями существуют, но они скорее напоминают различия между игроками одной футбольной команды. Есть нападающие, есть полузащитники, есть защитники — роли разные, но команда остается той же.

Способна ли российская управленческая мысль адаптировать зарубежные модели? 

Здесь важно рассматривать периоды отдельно. 90-е годы можно приравнять к эпохе Петровской модернизации. Как Петр I и его соратники, современная Россия сталкивается с ограничениями традиционной культуры и опыта, и невозможно просто «переучить» страну. Петр сразу понял, что для ускоренной модернизации необходимо привлекать управленческий аппарат извне — половина его соратников, офицерского корпуса армии и особенно флота, многие финансовые чиновники были иностранцами. XVIII век по сути стал продолжением этих практик. Это ускорило процесс освоения новых управленческих подходов.

В 90-е годы Россия повторила этот подход, но уже в условиях, когда привлечение большого числа иностранных специалистов было практически невозможно. Поэтому делалась ставка на перевод учебников и подготовку преподавателей. По сути, в экономической и управленческой сфере произошла смена парадигмы: российские учебники даже тех авторов, которые считались «нашими», во многом пересказывали американские модели управления. Этот процесс охватывал все общество, и страна осваивала новые практики с энтузиазмом, повторяя модель Петра I . 

Однако это не означает, что после изучения зарубежных учебников и приобретения опыта рыночной экономики российские управленцы стали мыслить так же, как западные коллеги. Глубоко укоренившиеся представления о добре и зле, о правильном и неправильном сохранят свою значимость на многие поколения.

До нынешнего учебного года я работал в провинциальном государственном университете с небольшими потоками студентов, где трудно было делать обобщенные выводы о молодежи. А уже в этом учебном году я преподавал в ВШБ ВШЭ: семь групп, более двухсот студентов. Проводя деловые игры, я неоднократно наблюдал одни и те же закономерности у разных групп. Вывод был очевиден: мы очень мало знаем о настоящей глубинной культуре современной молодежи. Несмотря на современный внешний облик и поведение, их представления о мире, ценностях и социальном устройстве мало чем отличаются от взглядов их прадедов и прабабушек, восходящих к временам Очакова и покорения Крыма.

Можете привести конкретный пример проявления этих черт у студентов и управленцев? 

Эти качества хорошо проявляются на деловых играх. Те, кто вырос в СССР, знают, что плановая экономика была серьезной проблемой. Три поколения россиян жили в условиях дефицита, бедности, ограничения возможностей. Четвертое поколение заплатило благополучием за болезненный выход из этой системы в девяностые годы. Эти четыре поколения оставили глубокий след в мышлении.

На деловых играх студенты часто бессознательно пытаются воссоздать госплан и плановую экономику. Например, в игре «Биржа» имитируется рыночная экономика: предприятия продают товары друг другу, выпускают акции, получают дивиденды. Это полноценная рыночная модель. Однако студенты, не желая конкурировать и рисковать проигрышем, часто договариваются заранее, чтобы рынка фактически не было. Вместо конкурентной борьбы появляется единое коллективное решение — распределить ресурсы и прибыль равномерно. В другой игре, моделирующей рынок труда, работодатели распределяют фонд зарплаты, а студенты должны трудоустроиться на максимально выгодных условиях. Здесь проявляется та же логика: студенты пытаются договориться, чтобы никто не проиграл, заполняют штатные расписания «равномерно», избегая конкуренции. На практике это приводит к неэффективным результатам: контракты заключаются на неоптимальных условиях, зарплаты оказываются ниже возможных, а рынок не функционирует как рынок. Студенты повторяют семидесятилетнюю историю СССР, даже не осознавая ее.

Эти действия не объясняются незнанием истории — это глубоко укорененные особенности мышления русских людей. Они исторически были выгодны, служили защитой в определенной экономической и социальной среде, но в современности часто тормозят развитие. И этот паттерн проявляется не только у студентов. Он сохраняется и в российском бизнесе: успешные управленцы часто стремятся получить нерыночные преимущества — административные, сырьевые, территориальные или родственные — и используют их для усиления позиции на рынке. Даже западные учебники и методы не меняют этих инстинктивных подходов: студенты и бизнесмены интуитивно строят стратегию исходя из другой, исторически сложившейся системы представлений об эффективности.

Способна ли российская модель управления эффективно взаимодействовать с западными, китайскими и индийскими подходами? 

Национальные модели  управления крайне разнообразны. Каждая отличается от других не меньше, чем русская. С некоторыми из них возможно продуктивное взаимодействие, например, континентальная европейская, американская, скандинавская модели открыты и готовы к сотрудничеству. С китайской моделью ситуация иная. За пять тысяч лет никто не смог научиться по-настоящему взаимодействовать с ними. Они принимают инвестиции, технологии, капитал извне, но после этого закрывают систему и работают сами. Они изучают, усваивают и используют все внутри, не меняя своих основ. Исторических примеров того, чтобы китайцы меняли базовые культурные и управленческие паттерны под влияние внешнего окружения, просто нет. Даже в семье, где один родитель — китаец, а другой — иностранный, дети по самосознанию остаются китайцами. 

Существуют же открытые системы управления, и с ними Россия взаимодействует успешно. Хороший пример — Советский Союз и первые постсоветские годы: успешное сотрудничество с Финляндией и рядом других стран, которое было взаимовыгодно. Многие страны внесли заметный вклад в экономику и образ жизни России. Исторически ключевой фактор успеха — приток профессионалов извне. В XVIII–XIX веках Россия активно привлекала иностранных специалистов. По переписи конца XIX века в Российской империи проживало около 2,7 миллиона немцев, плюс сотни тысяч других европейцев. Это был значительный человеческий капитал, который способствовал развитию экономики и управленческих практик.

Таким образом, русская модель способна к взаимодействию с другими системами управления, и это является одним из ее преимуществ. Оставаться «в танке», в закрытой и автономной ситуации, для России крайне невыгодно, как и для большинства национальных моделей управления.

А почему закрытость экономически невыгодна для России, даже больше, чем для других стран? 

Любой стране закрытость экономически невыгодна, но в России это проявляется особенно остро. Причина в том, что экономическая эффективность, соотношение затрат и результатов в нашей стране хуже, чем в большинстве мировых экономик. Когда мы остаемся изолированными и пытаемся делать все сами, отставание только усиливается. Напротив, интеграция в мировой рынок позволяет выигрывать больше, особенно если сосредоточиться на том, что у русских получается лучше всего. Проектная работа — ключевой инструмент в этой стратегии. Все, что связано с проектами, инициативами, инновациями, соответствует нашим особенностям и историческому опыту.

И естественно, природные ресурсы остаются нашим преимуществом. Они долгое время обеспечивали экономику и будут продолжать это делать. Когда закончится нефть, у нас останется огромная территория, где можно развивать другие ресурсы, например, пресную воду и другие стратегические активы.

Про китайскую модель управления — существуют ли ограничения у нее?  

Главным ограничением Китая была его закрытость, а точнее —  
«цивилизационное высокомерие» . Не отдельные китайцы — они вовсе не высокомерны. Речь именно о китайской цивилизации как целостной культурной системе. На протяжении более чем четырех тысяч лет китайцы жили с убеждением, что им не у кого учиться, и долгое время это действительно соответствовало реальности. Так сложилась география: Восточная Азия отделена от остального мира пустынями, высокими горными системами и океаном. Тот, кто контролировал огромную Восточно-Китайскую равнину, неизбежно обладал населением, которое в разы превосходило численность соседних народов. До объединения Китая императором Цинь Шихуанди страна во многом напоминала Европу. Это была эпоха Сражающихся царств — период конкурирующих государств и политических союзов. Китай того времени развивался по логике, очень похожей на европейскую: существовали многочисленные центры силы, элементы феодальной раздробленности, постоянная конкуренция между территориями.

После объединения внутренняя конкуренция практически исчезла. А внешней конкуренции фактически не возникло: соседние государства были слишком малы, чтобы представлять серьезный вызов. Даже когда Китай завоевывали внешние силы — например, монголы или маньчжуры, — происходило обратное: завоеватели быстро растворялись в китайской цивилизации и сами становились китайцами. В результате Китай на протяжении веков учился только у самого себя. Он выработал собственную модель развития, основанную не на конкуренции с внешним миром, а на внутренней эволюции. Это была совершенно особая траектория исторического развития. Поэтому китайская цивилизация не умела и не считала необходимым использовать чужой опыт. Для нее практически не существовало авторитетных внешних образцов. И именно это стало причиной серьезных проблем в Новое время.

На протяжении большей части человеческой истории Китай был одной из самых развитых цивилизаций мира. По различным оценкам, на него приходилась огромная доля мирового производства, населения и изобретений. Однако примерно с XVIII века ситуация начала меняться. Первые сто лет Китай фактически не мог поверить в собственное отставание, затем последовал длительный период поиска выхода из кризиса. Почти столетие страна пыталась найти эффективную модель развития. Были испробованы самые разные варианты — от радикальных экспериментов до плановой экономики. Лишь реформы, начатые Дэн Сяопином, позволили Китаю найти новый путь и встроиться в мировую экономику, сохранив при этом собственную идентичность.

На мой взгляд, Россия сегодня сталкивается с похожей задачей. Разумеется, между нашими странами существуют серьезные различия: мы гораздо ближе к Европе, у нас никогда не было столь выраженного цивилизационного высокомерия. Напротив, готовность учиться у других была характерна для России на протяжении всей ее истории. Поэтому вопрос для нас заключается не в том, нужно ли перенимать внешний опыт, а в том, каким образом встроиться в современный мир, сохранив собственные сильные стороны.

Думаю, что еще одно-два поколения будут жить в периоде сложного поиска и адаптации. Это неизбежный этап развития. В среднесрочной перспективе я не вижу оснований для чрезмерного оптимизма, однако в долгосрочной перспективе поводов для оптимизма, напротив, достаточно. История показывает, что национальные модели управления способны меняться и приспосабливаться к новым условиям. У меня нет сомнений, что рано или поздно Россия найдет собственный устойчивый путь развития в меняющемся мире.

Возвращаясь к Вашей педагогической деятельности в ВШБ ВШЭ: наши студенты будут успешны в глобальной конкуренции? 

Эффективность русской модели управления достигается не за счет постоянной конкурентной борьбы. Более того, русские традиционно относятся к конкуренции настороженно. В стабильные периоды развития конкуренция в России обычно ослабляется или подавляется. По-настоящему жесткая борьба разворачивается лишь в короткие периоды нестабильности и кризисов. Однако исторический опыт таких периодов достаточно тяжелый. Эпоха Ивана Грозного, реформы Петра I, революции и преобразования XX века, 90-е годы — все эти периоды сопровождались серьезными потрясениями. Поэтому стремление избегать конкуренции во многом носит интуитивный характер.

Сильные стороны русской модели проявляются в другом. Не в ежедневной конвейерной работе и не в рутинной офисной конкуренции, а в проектной деятельности — нестандартной, творческой, связанной с поиском новых решений. Именно там наиболее ярко раскрываются ее преимущества.

Вы видите эти качества у студентов? 

Да, вижу. Причем вижу вполне отчетливо. Нужно понимать, что я переехал из Ярославля и начал работать в Высшей школе экономики — если говорить прямо, в одном из лучших вузов страны. Здесь я общаюсь со студентами, которые входят в число лучших выпускников своих школ и лицеев. И среди них есть особая группа, примерно треть потока, которую я бы без преувеличения назвал будущей интеллектуальной и управленческой элитой. Именно работа с этими студентами производит на меня наиболее сильное впечатление. Я руковожу курсовыми проектами, работаю со студенческими командами, обсуждаю их решения, и нередко после таких встреч ловлю себя на неожиданном ощущении. Каждый раз, пообщавшись с ними, я выхожу с легким комплексом неполноценности. Не в негативном смысле и тем более не из зависти. Наоборот. Это чувство возникает от понимания того, насколько сильные, талантливые и нестандартно мыслящие молодые люди приходят сегодня в университет.

И именно общение с ними дает мне основания для оптимизма в долгосрочной перспективе.