Есть ли «Русская стратегия»

Как независимый директор в советах директоров я решаю стратегические задачи. Практика работы подвела меня к вопросу — почему стратегии, составленные по одним и тем же учебникам, реализуемые с опорой на сходные управленческие инструменты, в разных странах приводят к принципиально разным результатам? Этот же вопрос возникает у собственников, высших органов управления и топ-менеджеров, особенно в моменты трансформаций и кризисов. Один из вероятных ответов — в существовании того, что можно назвать «русской стратегией».

«Русская стратегия». Два понятных, привычных слова. Когда они соединены в словосочетание, оно наполняется иным смыслом и содержанием.

Если поочередно разбирать термины, то со стратегией (от греческого strategos — искусство полководца) значительно более понятно, несмотря на множество дефиниций. Для примера, стратегия может быть определена как:

• набор волевых и интеллектуальных усилий и решений, позволяющих создать модель перехода из настоящего в желаемое будущее;
• представление о том, как компания собирается создавать долговременную (устойчивую) стоимость;
• выбор пути развития, рынков, методов конкуренции и ведения бизнеса.

Формулировок много, ключевая идея одна: стратегия — это то, как человек, компания, регион или государство переходят из состояния As Is в состояние To Be на определенном (чаще долгосрочном) горизонте.

У меня нет цели углубляться в описание методологий разработки стратегии или практических подходов к ее реализации. Это поверхностно или детально описано как в базовых учебниках по менеджменту, так и в фундаментальных фолиантах по стратегическому планированию. Без привязки к национальной или страновой принадлежности — японец ты или швед, живешь во Вьетнаме или Норвегии — толкование понятия «стратегия», инструментарий вокруг нее, настройки этой стратегии плюс-минус схожи.

Если так, то различия целесообразно искать не в самой стратегии как некой управленческой категории, а в том, кто ее формирует и реализует. Уместно вспомнить поговорку: что русскому хорошо, то немцу — смерть.

Стратегию разрабатывают, придумывают, иногда «берут с потолка», а затем воплощают люди — или конкретный человек. И этот человек, хочет он того или нет, несет в себе культурный код, национальный менталитет (как подсознательную социально-психологическую «программу» действий и поведения своей нации) и особенности национального характера. Все это неизбежно проявляется уже в его сознательной управленческой деятельности.

В характер русского впечатана многовековая история предыдущих поколений. Столетия войн, опасностей, голода и потерь заложили патриотизм, способность к быстрой мобилизации и готовность к крайнему напряжению сил. Суровые климатические условия и коллективные формы выживания определили стремление к сильной централизованной власти и умение работать сообща. Бескрайние просторы лесов, полей и рек наделили русских размахом и свободолюбием.

Кроме того, русский характер дуален. Об этом писали Достоевский, Бердяев, Гоголь, Прохоров. Причины этой дуальности объясняют по-разному: и крепостным правом, и длинной зимой, которая вырабатывает один уклад жизни — с необходимостью «переждать», — и быстрым жарким летом, во время которого надо выполнить максимальный объем работы (а это требует уже другого поведения). В русском характере непостижимым образом уживаются противоположности: вечный поиск Бога и крайнее безбожие; смиренная покорность и бунтарство; индивидуализм как обостренное сознание личности и вера в силу коллектива; низкая («семь раз отмерь — один раз отрежь») и одновременно высокая («русская рулетка») толерантность к риску.

Добавим к этому сострадание, соборность, терпение как способ ответа на внешние обстоятельства, откровенность, которая не перестает удивлять иностранцев (когда за час в поезде русский может «вывернуть душу» перед незнакомцем), особое отношение к дружбе, религии, законам и многое другое.

Эти наблюдения находят подтверждение и в экономических исследованиях. Александр Аузан, опираясь на многолетние эмпирические данные и ряд фундаментальных закономерностей (экономической успешности Р. Инглхарта, конкурентной специализации Г. Хофстеде, воздействия доверия на экономику Я. Алгана и П. Кая, культурной трансформации В. Полтеровича), выдвинул гипотезы о существовании культурных кодов экономики. В своей книге он доказательно описал особое положение России в системе взаимосвязей культуры, экономики и политических институтов.

Если обобщать крупными мазками, то для России характерны следующие особенности.

Во-первых, существует устойчивая связь между ценностями и ВВП на душу населения, отражающая спиралевидное взаимодействие культуры, экономики и политики. Согласно данным Всемирного исследования ценностей, Россия занимает северо-западное положение (при этом максимальная эффективность экономики у стран расположенных в северо-восточном углу), так как на сегодня ей более присущи:

• секулярно-рациональные ценности, нежели традиционные;
• ценности выживания нежели ценности самовыражения.

Во-вторых, для России характерна высокая дистанция власти — вспомним, что во многих российских корпорациях топ-менеджеры физически и символически занимают верхние этажи бизнес-центров. Здесь прослеживается обратная корреляция с инновационной активностью: чем выше дистанция власти, тем меньше распространены инновации и предпринимательство.

Далее, индивидуализм и коллективизм — ведущие свойства, когда речь идет об инновациях. В России наблюдается средний уровень этой дихотомии, однако, как отмечает Аузан, он маскирует глубокую неоднородность. Разделение на условные «К-Россию» и «И-Россию» объясняется масштабом территории, разнообразием условий жизни и сочетанием черт Востока и Запада.

Кроме того, характерно высокое избегание неопределенности и низкий уровень доверия. Возможно, именно поэтому трансформации в российских компаниях зачастую воспринимаются болезненно, реализуются долго, а перед принятием решений проводят длительные совещания и многоступенчатые переговоры.

Наконец, Россия относится к культурам феминного типа. Этот тип про адаптивность и умение решать нестандартные задачи нетривиальными способами, а не про скрупулезное следование инструкциям и регламентам. И это во многом объясняет, почему русским отлично удаются прорывные проекты (от создания атомной бомбы до космического спутника), а вот массовое и стабильно-качественное производство стандартных товаров — не самая сильная сторона экономики.

Подводя итог, я прихожу к выводу, что «русская стратегия» действительно существует. Не как отдельная методология и не как альтернатива классическому стратегическому менеджменту, а как особый способ стратегического мышления и принятия решений. Способ, который вбирает в себя все наше сознательное и бессознательное: от русских сказок и ценностей, идентичности, культурного кода до способностей мыслить, моделировать, планировать, принимать решения.

На мой взгляд, игнорирование этой специфики делает стратегии по форме безупречными, но хрупкими и уязвимыми по сути. А значит, признание существования «русской стратегии» — это не вопрос идеологии, а вопрос управленческой адекватности.